Уголовно-правовые взгляды на субъект преступления при формировании правовых основ в государствах Древнего мира

МОЛЧАНОВ Борис Алексеевич
доктор юридических наук, профессор кафедры уголовного права и процесса Россий­ского университета дружбы народов
В статье рассматривается процесс становления и развития социальных и научных взглядов на субъект преступления в государствах Древнего мира. Раскрывается содержание научных подходов к субъекту преступления с позиций вменяемости, гармоничного развития физического и психического в человеке.



Исторические исследования вопросов вменяемости свиде­тельствуют о том, что в древних государствах, в период Сред­невековья и нового времени, как на законодательном уровне, так и в трудах философов и юристов обращалось внимание на значение психических расстройств для определения юриди­ческой ответственности. По отношению общества и государ­ства к психически нездоровым лицам можно судить об общем уровне развития государственности и права.

Истоки учения о субъекте преступления следует искать во времена, когда уголовное право еще не выделилось в самосто­ятельную науку и отрасль, было зависимо (в Древнем мире) от философии, когда еще не были известны термины «субъект преступления», «вменяемость». При этом в древности обще­ственное мировоззрение опиралось на религиозное представ­ление о мире, вселенной, Боге и «лишь отчасти касалось от­ношения этих мировых начал к человеку».


Не умаляя значения правовой мысли древневосточных го­сударств — Индии, Китая, Месопотамии и др.,— обратимся к правовым учениям Древней Греции и Древнего Рима, посколь­ку именно они повлияли на развитие учения о субъекте престу­пления в европейских государствах и России. А также обратимся к правовым идеям, возникшим в Древнем Израиле, поскольку Пятикнижие Моисея оказало влияние на формирование право­вой и политической мысли в средневековой Европе.

Авторитетные ученые утверждают, что в государствах древ­ности и Средневековья было распространено объективное вменение преступлений, а, следовательно, субъекту престу­пления и его признакам внимание не уделялось. К субъектам преступления законодательство относило кроме людей еще и животных, не предусматривалась личная ответственность за преступление. Например, в IX-VIII вв. до н.э. в Греции Закон Ликурга рекомендовал умерщвлять физически неполноцен­ных младенцев (Спарта).

Согласимся, что объективное вменение имело место, но отметим, что в рассматриваемый период законодательно уже наметилась необходимость правового определения субъекта преступления. Объективное вменение в рассматриваемый пе­риод объясняется необходимостью укрепления государствен­ного авторитета с помощью осуществления охранительной функции — вытеснением принципа талиона, защитой инте­ресов большинства населения, а не единичных правонаруши­телей. Иной точки зрения по этому поводу придерживается В. Г. Павлов. Он считает, что «признание субъектами престу­плений предметов, животных, насекомых в рабовладельче­ском и феодальном уголовном праве объясняется господством мистических взглядов на преступление как на деяние, оскор­бляющее бога и охраняемый им мир на основании принципа: ответственность наступает в любом случае и для всякого, при­чинившего вред».


Общественную поддержку мести, принципа талиона, а впоследствии,— объективного вменения Г.С. Фельдштейн объяснил с помощью анализа психической природы человека: его естественной негативной реакцией против всего, что нару­шает неприкосновенность индивида без учета действительной причины, вызвавшей вред. Обиженный индивид думает толь­ко о себе, рассуждает с точки зрения своего ущерба, а не с точ­ки зрения субъекта преступления. Но с развитием личности, общества и государства бессознательные и инстинктивные средства охраны интересов постепенно совершенствуются, и вместо мести развивается правосудие, а значит — начинают учитываться особенности самого субъекта преступления.

Так, в источниках права древних государств, кроме объек­тивного вменения отражались субъективные признаки пре­ступления. В Древнем Израиле, например, имели место фор­мулировки: «С намерением умертвить ближнего коварно», «когда ссорятся», «известно было, что вол бодлив был... но хозяин его не стерег», указывающие волевой и интеллектуаль­ный элементы вменяемости. Различались умышленные и не­умышленные преступления, хотя чаще всего наказание за них следовало одинаковое. В Древней Греции, в Законах Драконта (409-408 гг. до н.э.), регламентировалось неумышленное убий­ство. В законодательстве Древних Афин, судя по речи Демос­фена против Арестократа (в п. 53), раскрывалось значение «не­чаянного» убийства в силу сильного душевного волнения — во время спортивных соревнований или из ревности.


Более подробно особенности субъекта преступления были закреплены в праве Древнего Рима. Там обращалось внима­ние на социальное положение, возраст, болезнь и старость субъекта. Не любое физическое лицо признавалось субъектом права, а только свободные индивиды. Дети и рабы не явля­лись субъектами права (Законы XII таблиц (451-450 гг. до н.э.). Таблица 12. Ст. 2b). Рабы несли уголовную ответственность только с разрешения хозяина (Дигесты Юстиниана. — Кн. 1.— Титул V.— ст. 13). Выделялись возрастные категории — взрос­лые и несовершеннолетние. Возраст влиял на размер ответ­ственности. В ст. 109 кн. 3 Институций Гая (II в.н.э.) давалось обоснование малолетнего как субъекта права: «Дитя и тот, кто близок к детству, немного рознятся от сумасшедшего, потому что малолетние этого возраста не имеют никакого рассудка». При этом конкретизировалось, что малолетний может яв­ляться субъектом права, если он «имеет понятие» о значении юридических сделок. (См.: Институции Гая.— Кн. 3- Ст. 109 // В кн.: Гай. Институции / Пер. с лат. Ф. Дадынского; под ред. В. А. Савельева, Л. Л. Кофанова.— М., 1996).

Юридическое значение придавалось случаям «лишения рассудка» у субъекта права. В этом случае ему назначались опекуны. А согласно ст. 106 кн. 3 Институций Гая, «сумасшед­ший не может совершить никакого юридического акта, так как он не понимает, что делает», то есть, по сути, уже опре­делялось уголовно-правовое значение невменяемости (Законы XII таблиц. Таблица 5, 8. Ст. 6-7а // В кн. Законы XII таблиц / Текст, пер., вступ. ст. Л.Л. Кофанова; отв. ред. В.И. Уколо­ва.— М., 1996). За вред, причиненный животными, ответствен­ность в Древнем Риме, в отличие от Древнего Израиля, нес его владелец, а не животное. А в Дигестах Юстиниана правовой статус душевнобольных лиц регламентировался в частнопра­вовых отношениях.


Из приведенных примеров видно, что в древности, несмо­тря то, что причинно-следственная связь между субъектом и преступлением носила преимущественно объективный ха­рактер, на законодательном уровне регламентировалось по­ложение субъекта преступления. Обращалось внимание на наличие вины и мотивов преступления. Для определения от­ветственности законодателем учитывался волевой критерий субъекта преступления — умышленно или неумышленно со­вершено преступление. Интеллектуальный критерий — по­нимания содержания фактической и социальной сторон сво­их действий — видимо, подразумевался, так как в правовых актах упоминалось случайное причинение вреда. Законодате­лей Древности интересовали не причины неполноценности, а возможные негативные последствия от деятельности таких лиц для общества. Закон защищал от психически больных общественную и частную собственность.

Как известно, развитие законодательства несколько отстает от развития общественной жизни и правовой мысли, поэтому чтобы составить наиболее полное представление о субъекте преступления и вменяемости в государствах древности, сле­дует учитывать сложившиеся мировоззрение общества в рас­сматриваемый период и особенности государственности, сто­ящие перед ней задачи. Следует помнить, что в государствах Древности жизнеспособность государства является произво­дной от физической силы его граждан. Исповедовался культ военного искусства, физического здоровья и тела. Обращаясь к Древней Греции, отметим, что по свидетель­ству Ликурга (IX-VIII в. до н.э.), Плутарха (ок. 45 — ок. 127 н.э.), Аристотеля и других видных деятелей, «неполноцен­ные» люди «вычленялись» из общества, поскольку не могли принести ему практической пользы. Подобное отношение к «неполноценным» имело место и в Древнем Риме. Фило­соф Сенека (ок. 4 до н.э.— 65 н.э.) утверждал: «Мы убиваем уродов и топим детей, которые рождаются на свет хилыми и обезображенными. Мы поступаем так не из-за гнева и до­сады, а руководствуясь правилами разума: отделять негодное от здорового».

В античных государствах, в том числе и в Греции, тесно переплетавшиеся с философией медицина и врачебные ре­комендации базировались на современных им философских постулатах. Государство и право должны были гармонич­но вписываться во Вселенную, а для этого необходимо было обосновать различия между свободным индивидом и рабом, выводимым законодателем за рамки субъекта прав. Отсюда последовала разработка понятия сознательной, выбирающей между добром и злом воли свободного человека, подчинен­ной только универсальному разуму, справедливости.


Греческие философы рабством считали подчинение низ­шим, чувственным побуждениям, недостойным человека. С точки зрения древних греков, индивиды совершали право­нарушения, когда подчинялись своим чувствам, страстям, а когда они руководствовались разумом — их поведение при­знавалось соответствующим морали и правомерным. Таким образом, мировоззрение древних греков объясняет причины объективного вменения и указания на субъективные признаки правонарушения, содержащиеся в вышеуказанных правовых памятниках Древней Греции.

Однако интерес к изучению человека проявлял Сократ, его последователь Платон, а затем Аристотель. Вероятно, именно с Платона (428/427-348/347 гг. до н.э.) и Аристотеля началось противопоставление биологического и социального в человеке. Можно говорить о том, что идеи Платона и Аристотеля послужили истоками выделения юридического и медицин­ского критериев вменяемости.

Платон указал на сложность психики человека, ее вли­яние на потребности: в душе он выделил три начала: разум­ное, аффектное (яростное) и вожделеющее. Сильнейшее из этих начал, с его точки зрения,— вожделеющее. Он обратил внимание на взаимозависимость психического и физическо­го в человеке: «способность рассуждать», принимать реше­ния, по Платону, человек получает только при одновремен­ном развитии физических и интеллектуальных способностей («гимнастического» и «муссического» начал). Несправедли­вость, порочность, а соответственно и противоправность Пла­тон сравнивал с физической болезнью, слабостью. Но в то же время, следуя мировоззрению своего времени, указывал, что наказание должно следовать за нарушение справедливости, в зависимости от социальной значимости нарушения.


Центр тяжести преступления с объективной стороны на субъективную Платон переносил в трактате «О законах». Он выступил за индивидуализацию наказаний. Более серьезное наказание должен нести тот, кто совершил преступление по собственному неблагоразумию, дал волю гневу, ревности, по сравнению с теми, кто совершил преступления в силу легко­верия юности. Он ратовал за личную ответственность субъекта преступления, выступал против того, чтобы за преступление отвечали потомки преступника.

При этом Платон в диалогах «Протагор» и «Горгий» на­метил в теорию опасного состояния, впоследствии описанную Э.  Ферри. Высказывая идею охраны общества от опасного пре­ступника, Платон подразделял лиц, преступивших закон, на поддающихся и не поддающихся исправлению. Платон в рам­ках этой классификации подразделял преступников на изле­чимых и неизлечимых.


Аристотель конкретизировал представление о субъек­те преступления и его ответственности. Во-первых, он внес важные изменения в представление о разуме и воле, по срав­нению с Сократом и Платоном, у которых понятия разума и воли сливались с нравственностью. Аристотель доказывал различия между разумом и волей. С его точки зрения, если бы человек был только «чистым умом», все его действия были бы предопределены знанием наилучшего. Но, имея кроме ума страстную душу, человек может, для удовлетворения страсти, предпочесть низшие идеалы высшим. По Аристотелю, сво­бода воли обусловлена несовершенством природы человека и возможностью «самоопределения разума». Если следовать мыслям Платона, следует выделить три самостоятельных при­знака вменяемости — разум, ярость (эмоции, аффекты) и же­лания, а анализируя мнение Аристотеля, признаками вменя­емости следует считать только разум и волю, а эмоции, с его точки зрения, лишь воздействуют на волю от природы несо­вершенного человека.

Во-вторых, Аристотель указал на то, что разум присущ именно человеку, а не животным. В «Нокомаховой этике» Аристотель дал абстрактное понятие субъекта права, как че­ловека со «среднеразвитыми» способностями. При этом раз­ум является главным детерминантом его поступков.


В-третьих, идеи Аристотеля стали восприниматься как предшествующие индетерминистскому направлению в фило­софии и юриспруденции. По Аристотелю, когда мы бросаем камень в пространство, мы не можем его вернуть назад или остановить, но мы ответственны за вред, который может быть причинен камнем, так как первоначальное действие было сво­бодным. Дух должен господствовать над телом, а разум над инстинктом, как хозяин над рабом.

В-четвертых, Аристотель, хотя и считается основателем индетерминистских теорий, в то же время был далек от идеи беспричинной злой воли правонарушителя, поскольку ука­зывал, что на человека влияют три фактора: природа, при­вычка и разум.


В-пятых, Аристотель заложил идею равенства полно­правных граждан перед законом, которая впоследствии была распространена на всех людей. Эта идея важна и для учения о субъекте преступления, поскольку памятники права зна­ют дифференцированную ответственность представителей различных социальных групп населения, неравенство их как субъектов преступления. Кроме того, он очертил будущий смысловой круг терминов «воля», «выбор» («решение»), «про­извольное», «цель» и т.д. Все термины были восприняты стои­ками, а от них перешли к римским авторам и в патристику. Иначе, чем Платон и Аристотель, объяснял причины от­ветственности человека, а следовательно, и его свободы воли, Эпикур (341-270 гг. до н.э.). Он выступал против идеи непре­одолимого влияния на человека внешних обстоятельств, судь­бы и утверждал, что люди способны к самопроизвольности. Основанием такого утверждения служил видоизмененный атомизм: Душа (как у человека, так и у животных), состоящая из особых атомов, обладает силой произвольных движений, проявляющейся как свободная воля. Однако, заменив пред­ставление о детерминизме судьбы таким же глобальным — о случайности, Эпикур не смог обосновать причины выбора решения человека, как не смогли этого сделать и представите­ли стоиков. Разум людей, по Эпикуру,— это дар богов, а вос­приятие происходящего он объяснял проникновением в ор­ганы чувств образов вещей. Его идеи о человеке как участнике общественных отношений были строго сенсуалистичны.

Древнегреческие философы исходили в своих рассуж­дениях из эмпирических ощущений, абсолютизировали значение разума до вселенских масштабов. Разум противо­поставлялся биологической природе человека. Его наличие объективно предполагалось, как и в современном уголовном праве. Субъективными признавались и свобода воли, и эмо­ции, аффекты, вызванные внешними причинами. Однако точное значение последних для вменяемости, как и в совре­менности, не определялось.


В Древней Греции были намечены важные для развития учения о субъекте преступления идеи равенства всех перед за­коном; личной ответственности виновного. С одной стороны, они поясняют причины непризнания в законодательстве субъ­ектами права рабов и правоспособность свободных граждан, обосновывают объективное вменение необходимостью все­ленской гармонии, недопустимостью отклонения от мирово­го разума, которому подчиняются даже боги. А с другой сто­роны, они существенно развивают представление о субъекте преступления, по сравнению с представлением законодателя. Указывают на необходимость учета не только объективного критерия вменяемости, но и субъективного.

Отмечают, что при определении вины следует исходить из средних способностей любого человека с учетом влияния на него внутренних потребностей и внешних обстоятельств. Свои воззрения на человека, субъекта права, они уже обосновывали с помощью психологии: 1) человек, в отличие от животных, обладает разумом, который по законам природы стремится к добру; 2) в душе человека имеет место разумное и эмоци­ональное начало; 3) для определения ответственности (нрав­ственной и юридической) необходимо учитывать здорового человека, который, следуя воззрениям древних греков, всег­да стремится к правомерной деятельности, к добродетелям, а преступление совершают только те, чей разум и свобода воли недостаточно развиты.


В Древнем Риме воззрения крупнейших юристов были от­ражены в вышерассмотренных правовых актах, которые для своего времени носили прогрессивный характер и подробнее, чем греческое законодательство, описывали правовое поло­жение субъекта преступления и признаки его вменяемости. В философском осмыслении правового положения личности римляне, как и греки, решающую роль отводили Вселенскому разуму, но четче обозначили проблему противопоставления внешней причинности человеческих действий нравственной свободе выбора, которая в уголовном праве Средневековья привела к противопоставлению детерминистских и индетер- министских теорий.

Плавт, Луций, Овидий, как впоследствии и представители детерминистского направления в уголовном праве (сторон­ники антропологической и социологической школ уголов­ного права — Э. Ферри, Ф. Лист и др.), указывали на влияние на субъекта преступления социальных и психических фак­торов — общей порчи нравов, корыстолюбия, честолюбия. Пруденций упоминал о гневе, гордости, злобе, жажде вина и крови. Лукреций указывал на «ужасную бедность». А Ци­церон и Сенека, хотя и признавали зависимость человека от Провидения, Высшего разума, большее внимание, как и грече­ские философы, обращали на его нравственный выбор, свобо­ду воли, стремящуюся к добродетели, определяемой Высшим разумом. Но Цицероном и Сенекой были высказаны и новые идеи, послужившие развитию представления о субъекте пре­ступления, и в том числе и о вменяемости.


Цицерон, как и другие идеологи, считал, что в душе челове­ка выделяется разумная и эмоциональная стороны. Сильные душевные волнения он понимал как психический процесс, а не отклонение от Высшего разума. Глубже своих предше­ственников он анализировал его причины: желания и радость, страх и горе в настоящем и будущем. Волю он понимал так же, как Аристотель,— как дарованное природой стремление к разумному благу. С позиции Цицерона субъект, совершаю­щий преступление, всегда отклоняется от разума, от «здраво­го состояния», неверно оценивает происходящее.

Думается, что именно Цицерон первым указал на возмож­ность пограничного состояния вменяемости и невменяемости.

Он разделил людей в зависимости от их направленности («пороков») на: злонравных — стремящихся к «дурным де­лам»; благонравных — склоняющихся к «хорошим делам» и неустойчивых — промежуточных между добром и злом. При этом он обращал внимание, что в душе человека могут иметь место изъяны (пороки) и болезни. Первые характери­зуют постоянный уклад жизни, а вторые могут быть излече­ны. Он, как и греческие мыслители, большое внимание уделял взаимосвязи физического и психического в человеке, но, в от­личие от своих предшественников, указывал на врожденные склонности к определенным психическим недугам и деяни­ям: одни люди склонны к страху, а другие к иным страстям. Ответственность человек должен нести, поскольку душевные болезни и страсти происходят от пренебрежения к разуму. При этом Цицерон так увлекся субъективными признаками преступления, что не усматривал принципиальной разницы между субъектом, совершившим убийство и покушавшимся на убийство, выступал за равенство наказаний за оконченное и неоконченное преступление: «Minus doleudum fuit re non perfecta, sed puniedum certe nihilo minus».


Для Сенеки, как и для Цицерона, на первом плане стоял не причиненный вред, а сам субъект преступления, его разум и воля (Сенека, как и другие стоики, развивал идеи о влиянии на индиви­да внешних факторов, всемирного разума, Провидения). Человек может только принять или отвергнуть то или иное «представле­ние». При этом внутренняя свобода воли человека, с точки зрения Сенеки, не зависит от внешних факторов. Ответственность субъек­та преступления определяется независимостью нравственного ре­шения от внешней причинности. Соответственно, невменяемость же характеризуется «природным тупоумием», «отсутствием са­мосознания», как у животных и камней.


Таким образом, важнейшими новыми идеями Древнего Рима, повлиявшими на развитие учения о субъекте преступле­ния и вменяемости, являются: анализ Цицероном сильного душевного волнения как психического процесса; разделение им людей в зависимости от их направленности («пороков») на злонравных, благонравных и неустойчивых — фактически обозначившее возможность пограничного состояния между вменяемостью и невменяемостью; указание на врожденные склонности человека к психическим болезням; указание Сене­кой на врожденные свойства субъекта преступления.

В целом, в правовой мысли Древнего мира уже намети­лись многие идеи об уголовно-правовом значении субъекта преступления, которые развивались как новеллы в уголовно­правовых школах, возникших уже в XIX в. новой эры.

Статья опубликована в Евразийском юридическом журнале №  5 (72) 2014

Проект при содействии ЕВРАЗИЙСКОГО ЮРИДИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА (издается при содействии Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА). Международный научный и научно-практический юридический журнал.). 

© 2017-2020. Юрист Онлайн Адвокат - юридическая консультация. Все права защищены.
Перепечатывание и публичное использование материалов возможно только с разрешения редакции.
Юридическая консультация и помощь по БЕСПЛАТНОМУ тел. Россия +8 (800) 700-99-56 (доб. 995)
Московская обл, г. Москва +7 (495) 980-97-90 (доб. 597)
Ленинградская обл, г. Санкт-Петербург +7 (812) 449-45-96 (доб. 560)
в режиме online - круглосуточно!